После прочтения новых рассказов Дмитрия Глуховского (один из них мы публикуем на соседней полосе) возникает ощущение, что автор бестселлеров "Метро 2033" и "Метро 2034" вышел из фантасмагорического Подмосковья совсем другим человеком: иначе стал смотреть на мир и всерьез раздражаться от того, что видит на поверхности. Так ли это, спросила писателя обозреватель "Недели" Наталья Кочеткова.

дмитрий глуховский: Я журналист, медийщик. С двадцати двух лет работаю в международной прессе, с семнадцати жил за границей. Поменял два телеканала - работал в новостях, корреспондентом. И этот взгляд на мир пришел ко мне, разумеется, не вчера. Когда работаешь на телевидении, ты обречен быть либо циником, либо фанатиком. Иначе невозможно этим делом заниматься. Телевизор в каждом доме - как зеркало у Льюиса Кэрролла. Окно в Зазеркалье. И в этом Зазеркалье все очень похоже на нашу страну, но по-другому. Работа телевизионщика все больше напоминает работу доброго сказочника, убаюкивающего непослушных детей, но иногда могущего и сказку пострашнее рассказать, и припугнуть. В какой-то момент разрыв между реальностью и "картинкой" в волшебном зеркале становится уже смешным. И становится нельзя не написать об этом книгу. Потому что потом ситуация может начать напоминать не милую колкую "Алису", а уже уайльдовский "Портрет Дориана Грея" - хотя в зеркале отражение благостное, есть где-то в тайной комнате и старый, безобразный, кошмарный портрет. И однажды придется посмотреться в него.

н: Языком фантастики ты это выразить не мог, что перешел на откровенную политическую и социальную сатиру?

глуховский: Я бы не стал причислять свои первые книги к кристально чистому фантастическому жанру. В "Метро 2033", в частности, под Кремлем обитает разумная биомасса, гипнотизирующая людей при помощи звезд на башнях, заманивающая внутрь и переваривающая их, - все это описано в главе, которая называется "Власть". В "Сумерках" весь наш мир с его политическими реалиями находится в голове смертельно больного человека, мечущегося в поисках надежды между бабками-целительницами и благообразными батюшками в гламурных храмах, ностальгирующего по советскому прошлому, вспоминающего и о своей работе в науке, и о своем сотрудничестве с КГБ, считающего, что ветеранов Великой войны обходят вниманием. И все наши реалии - от невообразимых циклопов Церетели до религиозного психоза, от попыток заполнить идеологический вакуум военными победами почти вековой давности до перепадов цен на газ - все это объясняется особенностями личности человека, которому это снится под морфином. Потому что никак иначе объяснить это нельзя. Да, в "Рассказах о Родине" сатирический слой лежит на самой поверхности. Просто сейчас захотелось написать именно такую книгу. Назрело.

н: Не знала, что ты человек с активной гражданской позицией...

глуховский: Как сказано у Стругацких, "больная совесть просто болит, и все". Вот, книгу написал.

н: Ты на выборы ходишь?

глуховский: Я не хожу на выборы уже лет десять. И никто из моих друзей не ходит на выборы. И никто из друзей моих друзей. Я вообще, если честно, не знаю, кто все эти люди, которые воспринимают ритуалы легитимации власти всерьез и участвуют в них.

н: А кого предпочтешь, если случится выбирать между Путиным и Медведевым?

глуховский: Это неправильный вопрос. Нет выбора между Путиным и Медведевым. Есть система. И всегда, сколько мы себя помним, была система. Она меняла идеологии, имидж, алгоритмы распределения ресурсов и ритуалы легитимации, иногда частично обновляла кадровый состав. Но сама оставалась почти незыблемой. Она не дискриминировала людей по национальному или половому признаку. Каждый, захотев, мог стать частью системы - в советские времена построив партийную карьеру, сейчас - заведя нужные знакомства. И всегда - играя по правилам. А вот тех, кто пытался идти против системы, она давила, крошила. Так что выбор - в участии или в неучастии в системе. Сегодня наша система не очень жестока и не очень мстительна. У нее человеческое лицо. У нее, в общем, даже сразу два человеческих лица.

н: Насколько мне известно, ты довольно много ездишь по России. В рассказах есть что-то, что было бы навеяно впечатлениями от этих поездок?

глуховский: Ну у меня, во-первых, родня в Костромской области. Во-вторых, конечно, во время работы корреспондентом пришлось поездить. Рассказы "Utopia" - о феерической поездке невыездного дальневосточного чиновника в Париж. "До и После" - о том, как Москва гибнет в ядерной войне, а в сибирской деревне о ней узнают только спустя две недели и решают, что жизнь, в общем, никак не изменится. Вот эти два, пожалуй. Остальные все-таки очень столичные рассказы. Даже немного тусовочные.

н: Очень хочется задать провокационный вопрос, какой бы образ Родины вместо цветной версии "Семнадцати мгновений" ты сам предложил на месте твоего героя из рассказа "Одна всех"?

глуховский: Я хочу, чтобы моя Родина была здоровым современным европейским государством. Без лишних понтов и без разглагольствований об особом пути. Нет особого пути, есть эффективная модель и есть все остальное. Эффективная модель - демократия западного образца с эффективной правовой системой и рыночной экономикой. Я хочу гордиться сегодняшними достижениями своей страны. Хочу верить в завтра. Хватит впаривать мне пронафталиненное великое позавчера. И, главное, не надо его реанимировать.

н: А какой пиар уместен и уместен ли вообще, когда речь заходит о выработке национального самосознания? Условно говоря, как сделать так, чтобы народ не шарахался от патриотических идей как черт от ладана?

глуховский: Патриотизм - это когда гордишься своей страной, так? Легко быть патриотом США - государства с самой крупной экономикой, самой сильной армией, самой передовой наукой. Поэтому на каждом пятом доме в Америке висит звездно-полосатый флаг. Просто так, от переизбытка чувств. С нашей страной все сложнее. По любому почти пункту сложнее, за исключением разве что нефтедобычи, художественной гимнастики и женщин в целом. В Россию и сегодня можно только верить. Я верю. А патриотизм придет, когда будут причины гордиться своей страной. Люди ведь хотят гордиться. Им многого не надо, им повода достаточно - вон как с выходом нашей футбольной сборной в полуфинал Евро. Не финал даже, и не мирового чемпионата, а такого количества российских флагов я в жизни сразу не видел. И никто этих людей из воронежских институтов автобусами в Москву не вез, они сами флаги купили и на улицы вышли. Будут причины любить нашу страну - мы ее будем любить. Куда денемся.

н: Мне казалось, я знаю, чего ждать от писателя Глуховского. Выяснилось, что это не так. О чем ты еще подумываешь, чего раньше не делал?

глуховский: Ну, мне только 30 исполнилось. Хотелось бы верить, что есть еще куда двигаться. Как известно, только в движении смысл жизни. Не смысл даже, а способ увлекательно провести ее, забыв об общей ее бессмысленности. Вещи, которые ты уже делал, не доставляют тебе той же радости, что вещи, тобой еще не испытанные. Поэтому буду дальше экспериментировать. Пойду дальше, если, как говорил мой дедушка, милиция не остановит.

В марте издательство АСТ выпускает новый сборник рассказов Дмитрия Глуховского "Рассказы о Родине", в которых автор знаменитых апокалиптических романов "Метро 2033" и "Метро 2034" предстанет совсем в другом качестве. "Рассказы о Родине" - политическая сатира. В книге обыгрывается все то, что становится новостями в газетах и на телевидении: закрытие программы Владимира Соловьева "К барьеру!", "раскрашенный Штирлиц", жизнь политиков и чиновников. С разрешения издательства АСТ "Неделя" публикует один из рассказов сборника - "Одна на всех".

Этот кабинет Гольдовский себе представлял совсем не так. Думал увидеть номенклатурный дубовый стол, способный вынести танковый таран, державный портрет Сами-Знаете-Кого маслом в резной золотой раме, белые вертушки спецсвязи с гербами, мраморные пепельницы...

И был приятно удивлен. Скандинавский минимал, огромная плазма в углу и тонкий "Мак" в алюминиевом корпусе на стеклянном дизайнерском столе. Даже Сами-Знаете-Кто глядел со стены с лукавым ленинским прищуром, прижимая карабин к обнаженному торсу. Все говорило о том, что хозяин кабинета - человек продвинутый.

- Вы хороший специалист, - бесцветно произнес тот. - Видел ваши работы по силиконовому мозгу. Очень креативно. И эта тема с куриными окорочками тоже. В общем, мне кажется, вы доросли до настоящего челленджа (...) Нам нужна новая патриотическая концепция. Нужна новая искренность в любви к родине. Нет, не к родине даже, а к Родине! Нужен ребрендинг самой Родины, понимаете? У вас, кстати, случайно не двойное гражданство? - как бы невзначай обронил он.

- Нет, - Гольдовский истово помотал головой, хотя он задумывался иногда об этой опции.

- И очень правильно. А то нам уже случалось брать на работу технологов, которые начинают писать о любви к Родине и путают предметы любви... А Родина, - человек за стеклянным столом назидательно поднял палец, - как женщина. Если любишь вторую, это означает измену первой.

Гольдовский сделал пометку карандашом в принесенном с собою дизайнерском блокноте. Человек посмотрел на него благосклонно.

- И вот, собственно, ваша задача. Придумайте что-нибудь. Нужно воскресить и модернизировать патриотизм. Придать Родине sex appeal. Определить, что это понятие вообще может означать в мире эпохи интернета, эпохи global village. Я хочу, чтобы слово "Родина" стимулировало нервные центры не только в мозгу православного хоругвеносца и не только в мозгу казацкого атамана. Я хочу, чтобы Родина была трендовой. Чтобы "Винзавод" добровольно устраивал патриотические хеппенинги. И чтобы при этом пенсионеры не чувствовали себя чужими на этой Родине... - он гильотинировал сигару и, прежде чем зажечь ее, проникновенно заглянул Гольдовскому в глаза. - Ну и, разумеется, эта концепция Родины должна понравится всем. Особенно тем, кто распределяет и утверждает бюджеты (...)

. . .

Гольдовский вывернул из душноватых переулков к Китай-городу, съехал на набережную и покатил к Большому Каменному мосту. Справа мелькали красные кирпичи, матово светились золотые купола, ловя отражения низких облаков, сизый постовой разводил черные "Мерседесы" и "Рейнджроверы"...

Родина! Они сражались за Родину. Родина-мать зовет. Пусть кричат "уродина", а она мне нравится... Сколько он, интересно, за корпоративы берет? Вот и проверили бы его на патриотизм:

Удачно проскочив всех гаишников, Гольдовский вырвался на Новый Арбат. Пробка начиналась уже от кинотеатра "Октябрь", разливаясь по Кутузовскому до самого поворота на Рублевское шоссе и дальше - по потемкинской асфальтовой узкоколейке, через всевозможные вариации "Барвих", "Горок" и "Раздоров". Распухшие уродливые поселки в сосновых рощицах, облысевших словно от химиотерапии, слишком медленно всасывали в себя стальной поток, не справляясь.

Как он неудачно... Ничего, на следующей неделе знакомые подвезут ему ксиву начальника юридической службы ассоциации ветеранов группы "Альфа", с ней можно будет по разделительной гнать, не унижаясь в этом ежевечернем великом стоянии. А если он справится с новым заказом... От открывающихся перспектив у Гольдовского захолонуло на сердце (...) Родина. Гольдовский замер, закрыл глаза. Первые визуальные ассоциации? Красные флаги, заградотряды и "Ни шагу назад", Парад Победы... Еще почему-то поля пшеницы. Нет, пшеница не катит. Украинский жовто-блакитный флаг - это ведь желтое пшеничное поле под лазуревым небом. Так что пшеница занята. А жаль. Какой-нибудь ароматный каравай... Хороший образ!(...) Родина. Родина, черт возьми. Любимая - да, но вот почему?

Задрожал в кармане мобильник. Номер швейцарский, не определяется.

- Маратик! - пьяный женский голос заставил его улыбнуться. Алика...

- Маратик! А ты к нам прилетишь? Мы тут с Олькой так скучаем... - залепетала Алика. - Лыжные палки настраивают на игривый лад, а вокруг сплошь немецкое жлобье... Просто не на кого глаз положить.

А не бросить ли все к чертям собачьим, не рвануть ли прямо сейчас в "Домодедово"? Оставить машину на парковке, затесаться на ближайший чартер - и уже завтра утром вихлять по красной лыжне, а к вечеру устроить групповое афтер-ски?

Нет, остановил себя Гольдовский. Родина зовет. Он вздохнул, отшутился и отключился (...)

С хороших и верных това-арище-е-ей... Живущих в соседнем дворе:

Кстати, в коттедже напротив жил креативный директор "МакКенна", у которого всегда было что-то за пазухой, причем всегда лучшего качества, нидерландского производства. С этим замечательным человеком Гольдовский брал мозговым штурмом не одну брендовую твердыню. Курили они по принципу "ты - мне, я - тебе", и сосед как раз задолжал Гольдовскому один креатив.

Великая змея медленно ползла по Кутузовскому, поблескивая тысячами металлических чешуек, лениво сворачивала к Крылатскому, терлась там бок о бок с МКАДом, обвивающим Москву удавьим кольцом, и не было видно этой змее ни конца, ни края...

Гольдовский брал суши из коробки прямо пальцами, макал в баночку с соевым соусом и мечтал оказаться в бразильском городе Сан-Паулу. В этом городе легкую авиацию давным-давно разрешили, и обеспеченные люди, вообще, никогда не оказываются на улицах, где вечно все забито смердящими старыми легковушками и, вообще, небезопасно. Они летают собственными вертолетами - с загородной виллы на крышу здания, где располагается их офис, потом - на крышу башни, в которой у них намечена деловая встреча, потом - на крышу отеля, где проходит прием, потом - в гольф-клуб... Однажды вечером, сидя в лаунже на последнем, шестидесятом этаже Edificio Italia, Гольдовский наблюдал за десятками светлячков, порхавших между бамбуковыми ростками бразильских небоскребов, и думал: ну, почему в Москве нельзя сделать так же? Почему в нашей чертовой стране все не как у людей? К чему все эти мигалки, крякалки, кортежи, микроавтобусы с вневедомственным спецназом? Зачем унижать простого человека, томящегося в пробке, демонстрацией всех этих побрякушек, зачем заставлять его ждать, зачем провоцировать классовую ненависть, если можно с этим простым человеком вообще не пересекаться?

. . .

На подъездах к Крылатскому у Гольдовского кончились сигареты. Остановившись у киоска, Гольдовский неловко попытался перескочить лужу и утоп в грязи по щиколотку; проклиная все на свете, встал последним в шаткую и ленивую очередь из гастарбайтеров и местных алкашей. Может, выстоял бы до конца, но тут щетинистый азербайджанец в трениках завел с ним разговор о политике, и Гольдовский, не выдержав, стремительно ретировался.

До дома он добрался только в одиннадцатом часу, скрипя зубами от бешенства. Выбрал в душевой кабине режим "тропический ливень" и - уже на грани истерики - перебирал образы, мысли, ассоциации...

Палех? Хохлома? Балалайка? Толстой? Есенин? "Охотничьи рассказы"? "Утро в сосновом бору"? Металлургия? Промышленная мощь? Нефть? Сочи-2014? Курская дуга? Бородино? Афган? Цусима? Отмена крепостного права? Транссиб? Московское метро?

Что для меня Родина? Что она для каждого из телезрителей? Что заставит ее любить? Что заставит сердце биться чаще? От чего навернется слеза?

Пусто. Ничего. Вроде и есть Родина, а вроде и нет ее. Попытаешься сформулировать, ухватить, выпарить экстракт - рассеивается, как утренний сон.

"Хочу в Бразилию", - подумал Гольдовский и закрыл глаза.

. . .

- Ты слишком зашорен, - гнутая оправа от Филиппа Старка придавала лицу соседа надменное выражение, хотя человеком он был душевным. - Тебя что попросили? Заставить людей ощутить гордость за Родину, помочь им испытать душевный и гормональный подъем... - он выдержал долгую паузу - по Станиславскому - и выдохнул хвойный дым. - А для этого не надо понимать, что такое "Родина". И потом пойми: Родина у каждого своя. Для кого - микрорайон Юбилейный, для кого - Одинцовский район.

- А что у нас общего? Что у нас одно на всех? - тупо спросил Гольдовский, принимая самокрутку.

- Победа! - прыснул сосед.

- Не, я реально... - жалобно протянул Гольдовский.

- Ну, и я реально. Тебе когда про Родину сказали, ты о Великой Отечественной подумал? И я подумал. Это же первая ассоциация. Прокатывает железно. Это же условный рефлекс, годы дрессировки, тут слюна выделяется сразу, прежде чем поймешь, что с тобой происходит.

- Ну, это же избито сто раз... - неуверенно возразил Гольдовский.

- Потому и избито, что работает, - отрезал сосед. - Не фига искать от добра добра в такие сжатые сроки. Тебе какую задачу поставили? Обновить! Освежить! Сделать более трендовым. То есть нужно, чтобы говорили, обсуждали... И при этом чтобы нравилось всем - от функционеров до пенсионеров. Ну, снимешь ты доярку на фоне ржи... Что тут обсуждать?

- Я хотел новое что-нибудь... Идеологически... - Гольдовский уныло впустил в себя джинна из самокрутки.

- Все новое - хорошо забытое старое, - покачал головой сосед. - И идеология наша нынешняя... Это... Это как... - он тоже затянулся. - Это как взять цветные карандаши и черно-белые фотографии раскрашивать... Понимаешь, о чем я?

Понять было непросто, но Гольдовский и его креативный сосед поймали уже общую волну... Гольдовский восхищенно закивал, поражаясь глубине образа.

И тут джинн наконец исполнил его желание. Родина - необъятная, как пробка от Кремля до Рублевки, любимая, как X6, непостижимая, как планы правительства, - вдруг померкла, истаяла. А на первый план выступило решение - спонтанное, необъяснимое, невербализируемое, но эмоционально безотказное, стопроцентное. То, что заставит биться в унисон сердца эмо, рэперов, пенсионеров и ветеранов ФСБ.

- Слушай, - просипел Гольдовский, лупая красными глазами. - А что, если просто взять и к празднику "Семнадцать мгновений весны" раскрасить?